Для этого актера в театре – вся жизнь
«Грусть вредит пищеварению». Эти слова говорит Гудвин в конце всем известной сказки «Волшебник Изумрудного города». Эти же слова Великий и Ужасный произносит со сцены Тверского ТЮЗа, улетая и оставляя после себя правителем Волшебной страны Страшилу Мудрого. Путь до гримерки извилист, и здесь Гудвин уже становится Александром Романовым, человеком, который не мыслит жизнь в грусти и от которого никогда не знаешь, чего ждать.
– Нет у меня никаких актерских корней. Родители хотели, чтобы я стал врачом, а я вот им не стал.
Родители Романова не были ни артистами и ни врачами – простыми рабочими. Оба не понимали такую профессию, как актер, а сын пропадал в домах культуры и доказывал, что хочет стать только актером и никем больше. Доказывал и в армии в номерах солдатской самодеятельности, а как демобилизовался, прямо в форме поехал поступать в Ленинградский государственный институт театра, музыки и кинематографии. Курс набирал народный артист России главный режиссер театра Ленсовета Игорь Владимиров. Его портрет висит у Романова в гримерке, над зеркалом.
Романов перед институтскими педагогами склоняет голову.
– Раньше интереснее время было. Рядом с нами были БДТ, Товстоногов не только в театре, но и в институте, Алиса Фрейндлих. Концентрация великих людей, которой сейчас почти нет. Помельчало немножко все, – глядя на портрет Владимирова.
По выпуску Романов должен был называться актером театра и кино. Но кино для него – отдельная тема, да и по сути выпускали актеров драматического театра, хотя и заставляли всех выпускников вставать на учет на «Ленфильм». Один Романов не встал.
На «Ленфильме» с однокашниками подрабатывал в свободное время – фильмы озвучивал.
– Бывало, один эпизод по нескольку часов повторяешь до одурения, пока в синхрон не попадешь.
Романов не помнит ни одного озвученного с его помощью фильма, зато запомнил фразу, видимо, ту самую, повторяемую до одурения: «Товарищ полковник, пищу принимать будете?»
Денег не хватало, и студенты стремились всевозможными путями их заработать. Романов месяц работал ночным сторожем в больнице на Литейном, откуда с треском вылетел за то, что спал на дежурстве.
– Сил не оставалось, – объясняет Александр Борисович. – Учебный день с половины девятого. До половины второго мастерство, потом академические часы до половины восьмого вечера, потом самостоятельная работа. Дай Бог на метро успеть в полпервого ночи. Но успевали всё. И премьеры посмотреть, и пролезть на встречи, и любовь крутить, и застолья устроить. Я иногда на наших молодых смотрю, удивляюсь, как они ничего не успевают.
Примером трудоспособности и профессионализма были учителя, и главный – Владимиров. Романов его называет «самый актерский режиссер» и восхищается тем, что не стеснялся он, народный артист, выходить к студентам без пафоса, на равных, быть смешливым и одновременно строгим. Советовал: любовь крутите, но не женитесь, потому что после распределения вас в разные стороны раскидают…
Перст распределения указал выпускнику Романову на Мурманск. В Мурманском драматическом театре актер сразу сыграл Кащея Бессмертного, потом были еще роли, за которые хвалили, а спустя полтора года сказали: «Вот наконец-то ты стал актером».
После трех лет в Мурманске актер Александр Романов вернулся на родину, в Тверь.
– Актер должен играть. Не в голоде дело, просто нельзя останавливаться. А я прошел огонь, воду и медные трубы. Почти два года работал на хлебокомбинате, прошел путь от формовщика до тестовода, меня посылали на экспериментальные машины, и все равно я скучал по театру. Когда пришел в ТЮЗ, набирал форму года два. Очень быстро все теряется.
– Школа актерская движется вперед, ритм меняется. Кино-то устаревает, а театр особенно. Сижу и вспоминаю, как я в седьмом классе ребенком у бабушки в деревне смотрел фильмы в коровнике на натянутой простыне. Сейчас смотрю в Интернете. Так все поменялось! Кто бы мог подумать…
Любит заслуженный артист Романов играть для детей. Они дают ему больше актерской свободы, которую он ценит наравне с воздухом. Он учит молодых, как учили его в свое время: «Вы не должны видеть потолка, чтобы у вас всегда была возможность запрыгнуть еще выше, потом еще».
Романов – актер исключительного склада ума, для него роль означает получить в подарок живого человека, расшифровывать его, «взламывать», чтобы понять. С режиссерами не спорит и никогда не спорил, в этом отношении он «артист удобный»: если и будет доказывать
Романов грезит о возвращении «актерского театра».
– В итоге кто всегда остается наедине со зрителем? Актер. И плюются в первую очередь зрители в актера, а не в режиссера или композитора… Носитель образа театра – это актер.
Хотя, цитируя Льва Додина, Романов примиряется, говоря: театр создает театр. Не режиссеры и не актеры. Прочитал в одной книге, как Ольга Яковлева – первая актриса Анатолия Эфроса – жаловалась тому же Эфросу: вам хорошо, вы можете выбирать пьесу, на что он ей ответил: зато вы, Оля, каждый вечер можете играть.
И вот эта возможность играть каждый вечер для Романова ценнее всех теорий и размышлений о вечных театральных истинах. Это для него Станиславский говорил, что нет маленьких ролей, есть маленькие актеры. И для Романова нет маленьких ролей.
Александр Романов преподает азы профессии школьникам в студии актерского мастерства при театре. И студентам – в музыкальном училище на курсе актеров музыкального театра. Это позволяет ему не только вырваться из профессиональной замкнутости, но и учиться у ребят современным «фишкам». В ТЮЗе ведь работает, в театре, где возраст большое значение имеет, и умение общаться с молодежью – особенно.
Ученики у него разные. Некоторые даже «Мастера и Маргариту» не читали, другие декламируют Бродского. Романову сложно о них говорить. Да, он с сокурсниками и учились, и работали, и пролезали на фестивали, по четыре часа сидели на полу в Доме кино на встрече с Окуджавой, но всегда думали и разговаривали об одном – о театре. Жалуется словами Раневской, у которой однажды спросили, чего сейчас в театре не хватает. Трепета, сказала она, тре-пе-та.
– Тридцать пять лет назад сказала. А трепета как не было, так и нет.
А у кого нет трепета? Да у всех, у зрителя тоже нет. Развлекайте меня!
Романов рассказывает:
– Спектакль «На дне». Играю Луку. В первом ряду сидит тройка: два парня и девчонка. Парни перед девчонкой форсят. Комментируют, кто кого переострит. У нас на сцене разговор тихий, все слышно, что в зале. Я и так строго посмотрю на них, и так. Без толку. Мизансцена, ухожу за кулисы, беру палку Луки, возвращаюсь и сажусь на свое место. Тихо так, и шепот: «Шшш, смотри, он дрын вынес». А у меня мысль: сейчас я этот дрын уроню им на голову. Они то ли поняли, то ли почувствовали – и замолчали.
Дрын бы действительно упал на голову болтунам. В этом сомневаться не приходится. Ведь от Романова не знаешь, чего ждать. Перед спектаклем он настраивает себя на «импровизационное состояние», и тут смотри в оба. То слова поменяет местами, то паузу всунет не к месту.
– И когда коллеги не знают, что от меня ждать, они внимательны ко мне. А вообще, в театре без юмора – гибель. Надо себя ругать, надо над собой и смеяться. Боже упаси сказать себе: какой я талантливый. Уважать себя – да, любить себя – да, но относиться к себе нужно с юмором. Потому что сейчас тебе говорят, что ты талантлив, а завтра – бездарность полная. И юмор – панацея. Владимиров так репетировал. Когда он выходил на сцену, становился большим и высоким ребенком. Так заразительно хохотал, так весело было на репетициях…
В актерской профессии, говорит Романов, нужно иметь железное здоровье, крепкие нервы и зубы: при неудачах зубы нужно стискивать сильнее.
Романов готов защищать свою профессию даже теми же зубами, но все больше – самой игрой, которая непонятно, где переходит в жизнь, где ею становится, а где просто – прыжок к потолку от напряженной ответственности к легкости и озорству. Он такой, Романов, видимо-несерьезный, держащий в напряжении всех, от которого даже режиссеры не знают, чего ждать. Так ведь и он не знает, чего ждать от себя. В этом и главная загадка и главный кайф его, нельзя сказать работы, – жизни.
Александр ДЫЛЕВСКИЙ
Фото Юлии СМОРОДОВОЙ
Добавить комментарий